Не так давно посетил станцию технического обслуживания для мелкого ремонта своего автомобиля. Хотя мы с мастером заранее договаривались на определенное время, он, извиняясь, сказал, что вынужден сначала отремонтировать машину своего неожиданно явившегося дальнего родственника (причем почти задаром, признался он). И я понял, что не смогу изменить его решение, даже если пообещаю втридорога заплатить за быстрейший осмотр моего автомобиля. Тут подумал: почему у него такая сильная солидарность с родственником? Какие силы поддерживают в нем эту родовую связь, внутреннее обязательство по отношению к родне? Ответ: особая организация социальных отношений.
Наша идентичность чрезвычайным образом социально насыщена, социально сфокусирована. Человеку в таких условиях порой непросто отличить свое «Я» от «Мы»: нередко «Я» воспринимается как «Мы», а «Мы» – как «Я». В «Мы», разумеется, прежде всего входят те, с которыми человек идентифицирует себя: родные, друзья, близкие знакомые, с кем сложились отношения. Эти люди влияют и на архитектонику, контент «Я» личности. Отказав в просьбе родственнику, мастер автосервиса угрожал бы не только сложившимся социальным отношениям, но и структуре, характеру своего «Я».
Родовая солидарность, групповая лояльность особо оправданы тогда, когда существуют многие внешние угрозы для выживания, и индивидам в таких ситуациях более целесообразно держаться вместе, чтобы преодолевать эти угрозы. В подобных обстоятельствах появляются весьма жесткие правила поведения в группе, строгие иерархические отношения, позволяющие быстро мобилизовать ресурсы. Все это хорошо известные социологические постулаты. Но возвращаясь к нашей жизни и существованию у нас очень сильных социальных отношений, коллективизма, родовой идентичности и групповой лояльности и солидарности, задумываюсь: все же, почему это так?
Alisher Faizullaev 