Сегодня был за городом. На одной дороге недалеко от Газалкента увидел крупную корову, которая стояла на обочине и внимательно глядела на меня, сидящего за рулем. Большие глаза коровы потрясли меня: они были совершенно печальными. Я почувствовал, как корова безмолвно произнесла:
– Вот ты родился человеком, а я – коровой!
Не знаю, что этим хотела сказать она, но глаза ее были удивительно умными, пронизывающими. Я быстро проехал мимо коровы, но еще долго чувствовал ее неживотный взгляд. Надо с каким-нибудь индусом поговорить, к чему бы это.

Иерусалим произвел на меня впечатление не как живой город, где есть школы, больницы, канализации и пр. атрибуты жизни простых смертных, а как метафизический Живой Город, созданный для чего-то другого, чего простому смертному трудно постичь. Никакие слова, изображения и фильмы не могут в достаточной мере описать Иерусалим. Он больше, чем все слова, фотографии, картины и фильмы о нем вместе взятые. Иерусалим – это расширяющийся и одновременно сжимающийся Космос. Расширяется потому, что в нем много космосов, каждый из которых также содержит свой космос, и человек может открывать их бесконечно. Сжимается потому, что Иерусалим все время находится под прессингом всеобщего внимания.
Очень понравились белокаменные дома, напоминающие о том, что здесь все рассчитано на долгие времена. Прохаживаясь по старинным и узким торговым рядам в центре города, будто ходил в неведомой и одновременно знакомой Сказке. Торговцы сувенирами словно испытывали меня, загадочно предлагая купить, как мне казалось, эксклюзивные музейные экспонаты. Я, в свою очередь, таинственно улыбался им. Правда, однажды вдруг передо мной возникла разговаривающая на русском языке фигура бывшего соотечественника, которая, слегка отвлекая меня от всего сказочного антуража, заговорила со мной и тут же точно определила, из какого города я приехал. С учетом того, что за границей по моей внешности трудно вычислить место моего рождения и проживания, я неслыханно удивился прозорливости незнакомца. Такое бывает только в Иерусалиме, – подумал я.
Где бы я ни был – на Стене Плача, Голгофе, Аль-Аксе – всюду было ощущение Таинства, Вечности и Покоя. Хотя никакого покоя вокруг не было: везде стояли солдаты с автоматами, нередко приходилось менять движение машин из-за внезапно возникающих уличных волнений, в некоторые места удавалось проходить лишь после долгих уговоров солдат и офицеров или сложных переговоров и договоренностей с различными людьми и их посредниками. Но при всем этом город ни на минуту не отталкивал от себя. Наоборот, он все время завлекал, вовлекал в какие-то свои круги, вихри. Энергетика Иерусалима действует безотказно и на всех уровнях: от клеточного до духовного.
Но были и моменты, которые несколько удивили меня. Так, запомнил большое количество немытых автомобилей. Наверное, это из-за недостатка воды. И уж совсем поразился, когда в беседе со мной один тамошний знакомый воскликнул: «Как вам повезло в Центральной Азии – ведь у вас так много воды!». Есть над чем задуматься.

Восхитительная архитектура Вены – это имперское наследие. Исторические здания Вены величественны и изумительны. Но они заставили меня задуматься и над проблемой материализации и обратной идеализации империи.
Империи строились путем захвата, завоеваний, войн, насилия, обмана, смерти и страданий людей, в конце концов. Воспринимают ли последующие поколения с отвращением имперские постройки, возведенные на людских костях? Как были построены фантастические пирамиды Египта, многие великолепные монументы Лондона, пышные дворцы Парижа, роскошные проспекты Санкт-Петербурга? Многим нашим современникам противно все насильственное, захватническое, тоталитарное, но мало кто ненавидит архитектурные шедевры, созданные на рабской эксплуатации людей, поте и крови других. Увы, одно поколение страдает, возводя величественные сооружения, а другое поколение восхищается ими, добрым словом вспоминая тех, по чьей воле они были построены. У людей появляется и гордость от своей культурной или национальной идентификации с такими архитектурными шедеврами, а сами архитектурные чудеса превращаются в важный элемент национального самосознания и культуры.
А как же те, чьи кости лежат под такими зданиями? Ну, о них мало кто вспоминает. Интересно, сколько наших современников были бы рады тому, чтобы древнеегипетские пирамиды не были бы построены – за счет сохранения жизни сотен тысяч людей, которые погибли при том строительстве? Не уверен, что таких будет очень много. Архитектурное величие империй имеет свою темную сторону, но она, как показывает жизнь, мало кого волнует.
Заметил, что слово «империя» является почетным в Вене. Если что-то имеет приставку «имперское», то это, как правило, означает значительное, фундаментальное. Былое имперское величие и поныне приносит ощущение гордости горожанам. Но это ощущение скорее имеет культурную, нежели политическую природу.

Вот он тихо подкрадывается. Я начинаю зевать – это сигнал наступления иной реальности. Мои глаза слипаются. Я закрываю их на мир явственный, но тем самым они открываются на мир сна. Этот мир тоже явственный, порой даже слишком. Кажется, дремлю, значит, я уже на полпути. Хочу бросить еще один взгляд на этот, то есть тот мир, но ленивые глаза уже не хотят открываться, потому что уже не могут оторваться от внезапно появившихся

Направляясь в Барселону (четыре года назад), полагал, что еду в Испанию, возвратившись же оттуда, думаю, что вернулся из Каталонии. «Каталония» есть ключевое, смыслообразующее слово в Барселоне. И Площадь Каталонии – центральная площадь города.
На улице познакомился с девушкой. Спросил о том, как она оценивает выступление команды Испании на чемпионате мира по футболу. Это же Испания, к нам какое она имеет отношение? – была реакция.
Все разговаривают на каталонском. Мне показалось, что этот язык является чем-то вроде диалекта испанского. Но несколько моих местных собеседников убеждали меня, что каталонский более близок к итальянскому и французскому, чем испанскому. По-моему, преувеличивали.
Каталонский национализм считается более мягким по сравнению с баскским. Но знающие люди утверждали, что мягкий каталонский национализм добился большего, чем жесткий баскский национализм. Не знаю, не бывал в стране басков. Но одно могу сказать с точностью: каталонцы очень любят свою культуру, ну, очень. Везде звучит национальная музыка. В ресторанах и кафе многие бармены подпевают. Удивительно мало, даже по сравнению с Парижем, можно слышать английскую музыку. Еще более удивительно то, что основная масса каталонцев вообще не знает английского языка. Меня просто изумило то, что подавляющее большинство продавцов в магазинах не то, что не знают английского языка, но не знают ни одного слова по-английски! Такого я не видел ни в одном другом городе мира.
Город произвел на меня большое впечатление, просто не ожидал. До Барселоны я не мог представить себе большой европейский город без автомобильных пробок, праздную средиземноморскую культуру с западноевропейской четкостью во всем. Все будто живут в курорте, расслаблены, но тем не менее все услуги – транспорт, гостиницы и пр. функционируют четко и безотказно. Вот-вот, думаешь, произойдет срыв, но нет: сервис на самом высоком европейском уровне.
Барселона, впрочем, и есть курортный город, расположен на берегу моря, имеет великолепные пляжи. Но самое главное, что ей присуще – это искусство. Да, Барселона – это город искусства, архитектуры, живописи. Это город Гауди и Пикассо. Прежде всего – Гауди. Так и называют: Барселона Гауди. Гауди – везде и во всем, это гордость, дух и торговая марка города. “Sagrada Familia” Гауди просто потрясает – ничего подобного я раньше не видел. Мне кажется, Гауди велик тем, что смог воплотить в своих творениях христианские идеи, с одной стороны, и абсолютно уникальное видение мира, с другой. То есть соединил общее, грандиозное и частное, индивидуальное. В Барселоне Пикассо тоже велик и почитаем, как и у Гауди, у него тоже есть музей. Но в Барселоне фигура Гауди заслоняет фигуру Пикассо. Пикассо, возможно, более вселенская фигура, а Гауди и Барселона превратились в символ друг друга. Произведения Пикассо можно видеть во многих местах мира, а Гауди по-настоящему можно видеть лишь в Барселоне.
Парень, с которым познакомился в автобусе, оказался продавцом художественных плакатов. По его словам, в Барселоне более широкий рынок художественных плакатов, чем в Мадриде. И вообще, считает он, Барселона больше сравнима с Парижем, чем с Мадридом. Думаю, в некотором отношении он прав. Хотя между Мадридом и Парижем есть и такие сходства, чего нет в Барселоне. А что касается сходства между Барселоной и Мадридом, то прежде всего бросаются в глаза широкие улицы. Кажется, во всей Европе лишь в Испании есть такие широкие улицы. А в Барселоне они к тому же в основном с односторонним движением. Мне показалось, это очень удобно, когда все улицы с односторонним движением. Правда, для этого нужно, чтобы кварталы были небольшими, а то больно долгие объезды пришлось бы делать.
Каталонцы, несомненно, своеобразный народ. Едят много копченого и жареного. Много разговаривают между собой. И громко. Даже обслуживающий персонал в общественных местах нередко увлекается громким разговором между собой, забывая на некоторое время о клиентах. Я же, наблюдая за этими жизнерадостными и гордыми людьми, просто радовался тому, что они не дали урбанизации и глобализации подавить себя.

В Мадриде приходилось бывать дважды (лет двенадцать назад). Мне там все понравилось, особенно люди, улицы и туристический сервис. Люди показались высокими, стройными, любезными и с достоинством. А улицы – такие широченные, что просто невероятно на фоне узких улиц большинства старинных западноевропейских городов. Кто-то мне сказал, что в этом есть большая заслуга генерала Франко. Оказывается диктатор, опасаясь людских демонстраций, всячески расширял улицы столицы с тем, чтобы на них можно было выставить пушки и издалека стрелять в демонстрантов. Франко, – это, конечно, плохо, говорили мне, но на улицы Мадрида он оказал благотворное влияние.
В Мадриде как нигде в другом месте можно видеть великолепие туристического сервиса. Это относится к гостиницам, такси, билетов на культурные и иные мероприятия: все делается быстро и эффективно. Несмотря на огромный поток туристов, Мадрид, кажется, способен переварить их вдвое и даже втрое больше.
Конечно, запомнились танец фламенко, ресторанчики, королевский дворец, коррида и музей Прадо с его богатейшей коллекцией произведений Веласкеса и Гойя. Королевский дворец, хотя и произвел впечатление, по своему великолепию все же уступает Версалю, Букингемскому дворцу и Виндзорскому замку. А коррида вызвала противоречивые чувства. Я понял, что это очень национальное дело – все об этом говорят, все имеют к этому отношение и по телевизору это все время показывают. Билеты дорогие, но непросто достать. Специализированная арена – Plaza de toros – была переполнена. Она пахла кровью и жаждала крови. Люди держались свободно, пили, ели, разговаривали, громко выражали эмоции. Не вставая с места можно купить спиртные напитки – вокруг много всяких продавцов-разносчиков. Люди в основном пили какой-то местный довольно крепкий спиртной напиток (названия не запомнил). Это вполне вписывалось в общую картину: кровь и пьянство возбуждали друг друга.
Не ожидал, что на арену по очереди выведут так много быков. В тот день было более тридцати красивых и мощных быков. Всех убили – методично и беспощадно. А как же иначе? Я, например, не почувствовал, что у быков был хоть какой-то шанс выжить, победить всех этих пикадоров, бандерильеро и матадоров. Я читал, что по требованию зрителей управляющий корридой вправе даровать прощение, вернее жизнь наиболее отличившимся быкам. Мне показалось, что все быки делали все возможно в тех небычьих условиях, но, увы, дарования жизни так и не состоялось.
Рядом с Plaza de toros можно видеть большое количество мясных магазинов. Не знаю, продавали ли там мясо убитых на арене быков, но слышал, что таковое очень ценится. В любом случае, испанское копченое мясо – отменный продукт.
А еще была поездка в станинный и изумительный Толедо. Но это уже не Мадрид, хотя и недалеко. У Мадрида такое своеобразное великолепие, что он умудряется не заслонять другие испанские города. Если о городах можно говорить как о людях, то характеристиками Мадрида являются величие, достоинство и широта души.

Мне, как и многим другим, очень редко удается запомнить сны. Не знаю, куда они мгновенно исчезают – с малейшим дыханием потусторонней, то есть посюсторонней реальности. Но мне кажется, что они все-таки где-то в памяти записываются, хранятся в закодированном виде. Как я хотел бы найти доступ к этим записям и расшифровать их. Хотя, следует ли съедать еще одно яблоко познания, на этот раз сонное?
Очень трудно не только понять, но даже интерпретировать сны. Но стоит ли удивляться этому – ведь толкование бодрствования во сне так же трудно, как толкование снов во время бодрствования.
Не уверен, где мое мышление более свободно – во сне или наяву. Скорее всего, во сне, поскольку во время бодрствования оно находится под прямым диктатом моего эго. Логика убегает от натиска сна, причинно-следственные отношения испаряются во сне, сон поднимает сознание в свободное парение, опускает в среду творчества. Сон – это всегда загадка.