Мне ужасно понравилось на севере Норвегии. Норвегия – это уже север, а север этого севера – это суперсевер. Была зима, и температура сильно колебалась: в течение дня она могла то опуститься до минуса сорока и более, то подняться до минуса двадцати и менее. Притом был ветер, и довольно сильный, а мне со своими спутниками приходилось значительную часть дня бывать на открытом поле. Но холода не чувствовал, холод вообще куда-то спрятался. Север Норвегии у меня никак не ассоциируется с холодом. Это скорее красота, камни, фьорды и очень чистые гостиницы с утепленными полами.
Там я впервые узнал, что, оказывается, самое главное, что помогает против холода – это чистота одежды. Любое загрязнение одежды способствует проникновению в тело холода. Следующее условие – это избежание влажности в одежде, особенно в носках. Влага в незамерзшем или замерзшем состоянии есть передатчик холода. Так что на севере одну и ту же портянку не следует дважды использовать, а носки (также как трусы, майку и все остальное, что непосредственно обхватывает тело) надо менять как можно чаще. Далее: лучше носить несколько слоев тонкой одежды, чем одну толстую одежду. То есть тонкий свитер и рубашка лучше толстого свитера. Оказывается, между слоями одежды образуется воздушный поток, который препятствует проникновению холода в тело. Конечно, при условии чистоты и сухости одежды. Соблюдая эти и некоторые другие правила, о которых я уже забыл, можно в значительной степени противостоять холоду.

Во сне мы можем испытать парадоксальные переходы из одного состояния или события в другое, перед нами могут возникнуть совершенно неожиданные видения, порой жутко реальные. Человек, например, может пережить свою смерть во сне. Обычно мои сны бесцветны и беззвучны – увы, не наделен я художественным дарованием, но в них нередко бывает странное сочетание различных предметов и явлений. Так, вчера, кажется, видел человека, вплетенного в скамейку. Но, наблюдая за тем, что происходит в этом мире каждодневно, мне трудно сказать, где люди все-таки более безумны – во сне или наяву.
Наяву время делится на прошлое, настоящее и будущее. Однако во сне такое деление теряет смысл: там минувшее, нынешнее и грядущее переплетено, они проникают друг в друга, могут существовать одновременно, вместе. Алогизмы времени бывают лишь наяву, но не во сне. Время делимо для тех, кто находится под гипнозом реальности. С позиций сна абсурдным является то, что наяву люди живут в так называемом настоящем, которое, на самом деле, не существует: ведь не успевает оно проявиться, как тут же становится прошлым. Но само прошлое есть таковое лишь в настоящем или будущем. А будущее предшествует прошлому, и само является прошлым с точки зрения еще более отдаленного будущего.

Нередко размышления о Лондоне заканчиваются Парижем, и наоборот. Потому, что Лондон и Париж – это сияющая пара западноевропейских городов. Если Лондон, на мой взгляд, является мужчиной, то Париж, несомненно, представляет собой женщину. Притом даму очаровательную, кокетливую, бальзаковскую. Словом, истинная француженка.
Как и подобает настоящей паре, Лондон и Париж в чем-то весьма похожи, а где-то совершенно разные. Главное сходство в том, что оба они являются колоссами европейской культуры, искусства, науки, образования, бизнеса, промышленности, финансов, да и вообще – европейской самости, европейскости вообще. Основное же отличие сводится к фундаментам континентального и островного менталитета, образа и организации жизни. В свое время какие-то мутации в генах Парижа породили социализм и коллективизм, Лондона – капитализм и индивидуализм. Но современный Париж превратился в город капиталистического рода социализма и индивидуалистского образца коллективизма, а Лондон стал городом социалистического типа капитализма и коллективистского толка индивидуализма.
В Париже каждый раз возникает ощущение свидания с любимой женщиной. Елисейские поля всегда кажутся дорогой любви, а Монмартр – местом страсти. Обаяние Парижа настолько сильно, что романтику можно почувствовать во всех его уголках, даже в самых далеких от романтики.
Как ни удивительно, многие стереотипы, связанные с Парижем оказываются правдоподобными. Эти стереотипы настолько сильны, настолько вошли в наше сознание, что уже никакая реальность не в состоянии изменить их: теперь и навеки они и есть действительная реальность. Париж – это всегда красиво, это всегда очаровательно, это всегда романтично, это всегда тонко, это всегда модно, это всегда стильно, это всегда искусно. Париж – это всегда экстаз.

Мне представляется, что Лондон является самым парадоксальным среди всех городов, которых я знаю. Все ругают его неудобства, но все сюда стремятся; все проклинают дороговизну здешних магазинов, но толпы шоп-туристов все время растут; все ненавидят цены на лондонскую недвижимость, но каждый богач со всех уголков мира старается приобрести тут дом; все ужасаются стоимостью здешнего обучения, но предпочитают ехать учиться сюда или направляют детей в частные закрытые школы, многие из которых находятся в Лондоне или в пригороде британской столицы.
Земля в Лондоне самая дорогая в Европе, но ни в каких европейских городах не найти столь много и таких больших общественных парков, как в Лондоне. Трудно даже представить более многоэтничный город, чем Лондон: пройдя метров 200 в Гайд-парке, любой человек пройдет мимо представителей десятка наций. Гостиницы в Лондоне самые дорогие в Европе, но без раннего бронирования, в них, как правило, трудно найти место. В престижных кварталах средняя еженедельная арендная плата за трехкомнатную квартиру доходит до 2-3 тыс. фунтов, но через два-три дня после выхода объявления квартира уже испаряется. Такой большой спрос.
Никакой в мире город не может сравниться с Лондоном по богатству культурной жизни – здесь столько театров и мюзиклов, сколько, наверное, во многих других крупных европейских городах вместе взятых. По информации СМИ, несколько лет тому назад Лондон обогнал по количеству ресторанов… Париж. Ежедневный обмен валюты в Лондоне в два раза больше, чем в Нью-Йорке и Токио вместе взятых. В Лондоне больше японских банков, чем в Токио, больше американских банков, чем в Нью-Йорке. Ист-энд, Букингемский дворец, Сити – ну кто не слышал о них?
Если города, как люди, имеют свой характер, то Лондон, на мой взгляд, самый противоречивый из них. Нью-Йорк напоминает мне крутого парня, Сан-Франциско – западного буддиста, Сиэтл – процветающего интеллектуала-программиста, Париж – бальзаковскую женщину, Мадрид – благородного матадора, Рим – одетого в современный дизайнерский костюм гладиатора, Вена – белокурую красавицу в бальном платье, а Лондон – загадочного банкира с трубкой во рту, порой расточительного, а порой скаредного. У господина Лондона – назовем его так, широкая душа, которая вмещает в себя души более 10 млн. человек, одна треть из которых – национальные меньшинства. В этой душе есть место всем, и не случайно здесь находят пристанище всевозможные легальные и нелегальные иммигранты, беднейшие и богатейшие люди на свете. А тело-то какое могущественное: многие места покрыты чудесными королевскими парками; есть районы, облюбованные аристократами и богатеями, и зоны, где от невзрачных уличек и домишек притупляется взгляд.

Каждый сон представляет собой путешествие в неизвестность. Люди не желают друг другу «спокойного дня», но желают «спокойной ночи». Может быть, есть интуитивное ощущение того, что ночь во сне может быть более страшной, чем день в будничных заботах? День можно планировать, но сон – нет. Есть романтика дня, но нет романтики сна. Уходя в сон после ужасного дня мы испытываем облегчение, просыпаясь же после жуткого сна – еще большее облегчение.
Наяву все обыденно, и сказки детям о чудесах пишутся редкими чудаками. Но подлинное чудо – это сон, и любящие родители инстинктивно все время пытаются отправить своих детей спать пораньше. День не бывает сладким, но сон бывает. Лучше немного хорошего сна, чем много плохого дня. Недостаток яви не разрушает сон, но недостаток сна разрушает явь. Сон больше необходим для поддержания бодрствования, чем бодрствование нужно для поддержания сна.

По-видимому, одно из мерил развитости общества – количество выдающихся индивидов. Парадокс: индивидуация и есть показатель общественного, т.е. общего процветания (так недалеко и до фразы «масса ярких индивидов»). Брендовые индивидуальности играют такую же моторную роль в обществе, как брендовые компании в экономике. Не знаю, с чем это связано, но в последние несколько недель пришлось задуматься о многих выдающихся итальянцах. Их оказывается так много! Полагаю, среди французов всемирно известных персоналий еще больше, а у американцев, разумеется, и то больше. И у японцев их довольно много, хотя Япония как бы считается коллективистской культурой и люди, вроде, там особо не рвутся показать свое отличие от остальных. А Китай? Китай сейчас на подъеме, развивается, начинает доминировать в мире по многим показателям. Даже если взять спорт, Китай сейчас имеет многих великих атлетов. Но в отличие от многих американских или европейских спортсменов, мало кто за пределами Китая знает их имена. Но раз Китай на подъеме, означает ли это, что скоро мы будем узнавать имена новых великих китайцев в различных областях человеческой деятельности? Или Китаю нет необходимости проявлять себя в индивидах: пусть этим занимается тщеславный Запад?

Я редко ощущаю прямую связь между сном и явью. Чаще всего мне кажется, что их связывает лишь состояние дремоты, полусна. Дремота, как сигаретный дымок, все время куда-то ускользает, водя за собой охмуренную мысль вздремнувшего. Состояние полусна сочетает в себе элементы обеих реальностей, сна и бодрствования. В полусне я одной ногой нахожусь там, а другой – здесь. Именно в дремоте могу по-настоящему сопоставлять сон и явь, чувствовать их связи.
Не знаю, что больше является правдой: я сплю, чтобы отдохнуть, или же, чтобы восстановить свой организм, я, между снами, впадаю в бодрствование. Регулярно переходя из состояния бодрствования ко сну и обратно, я давно запутался, когда и где нахожусь. Поэтому порой трудно судить, какие же мои дела являются дневными, а какие – сонными. Тем более, что сонный час может наступить и днем.

Вопрос: чем кошка и собака отличаются между собой чисто по внешним параметрам?

Представим, что кошка и собака молча стоят или сидят напротив нас. Конечно, даже любой ребенок без труда может отличить их и четко идентифицировать кошку и собаку. Но как это происходит, какие зрительно воспринимаемые нами признаки кошки и собаки позволяют нам судить о том, что одно из этих животных является кошкой, а другое – собакой?

Вот уже много лет я продолжаю задавать разным людям этот вопрос. В каком-то виде он был сформулирован в одной книге (увы, не помню, в какой). Результат – потрясающий: никто не может сказать, чем отличается кошка от собаки, хотя на деле все без труда отличают их между собой.

Многие начинают рассуждать о когтях или зрачках или еще о каких-то признаках, но все это не то, т.е. не из-за них мы идентифицируем, различаем кошку и собаку.

Когда меня клонит ко сну, отдаю себя в руки судьбы, Бога. Ведь никогда не знаешь, что тебя там ждет. Иногда многое зависит от дневных дел: из-за них сон может превратиться в настоящий рай или сущий ад. Но сновидение способно оказать еще более значительное воздействие на мои дневные дела: в зависимости от того, что мне приснилось, вся явь окутывается прелестью или обращается в кошмар. Сон, как мне кажется, больше проникает в явь, чем явь в сон, и об этом свидетельствуют сами сны. Дни не бывают вещими, но сны бывают. Содержание дня можно определить самому, но содержание сна – нет.

Наконец, собираюсь встать. «Ну, давай!» – командую. Но тут же останавливаюсь. «Подожди», – говорю себе. «Почему я должен подчиняться этому приказу? Ведь я уже не тот, кто это сказал секунду назад. И не тот, кто слушал это. Я уже другой, кстати, а теперь уже другой даже по сравнению с тем другим. И с этим другим, и с нынешним, и с будущими. Я меняюсь, пока говорю. Он меняется. Все мы меняемся».
Мысль о вставании улетучилась, я всецело занят внутренним диалогом: «И вообще, как я вообще могу говорить себе? Это же абсурд. Если я говорю себе, то значит, что второй, слушающий, это не я. Или если я слушаю, то тот, говорящий, не я. Я же не могу одновременно говорить и слушать себя», – заключаю я.
«Ах да, все дело во времени», – успокаиваюсь, но тут же понимаю, что это сказал не я. «И не я отрицаю это. Я лишь постоянно слежу за тем, кто выступает как я. Но наблюдаю и за тем, кто следит за мной. Подмечаю и следящего за следящим», – картина как-то проясняется.
«Но сколько во мне существуют наблюдателей, каждый из которых имеет свое я? Лишь один я», – говорю себе, и задумываюсь над этими двумя я. «Вернее, над тремя я – сказавшим, слушавшим и задумавшимся. Нет, над четырьмя – ведь сюда же добавился и обобщивший все это, то есть я. А теперь и пятый, шестой, седьмой…».
«Это что – реальность или сон? А кто его знает? Одно могу сказать: есть нечто такое, что объединяет все эти я и тем самым делает всех нереальными: я».